Фермер

7 марта 1998 года мою подружку, студентку третьего курса МАИ, поздравляли, как полагается, их мужики. Устроили вечеринку, всё чин-чинарём. Возвращается она домой и звонит мне: «Знаешь, что мне тут рассказали? Что институт наш переименовывать собираются! В Московский университет дальней авиации и космонавтики! А если это сократить?!»
С моей стороны — пауза. Потом я ей говорю, что был ещё другой вариант — «Московский университет дальней авиации и космических исследований», правда, мне эту байку рассказали ещё на первом курсе.

1990 год, зима, темно. Окрестности МАИ. Я иду домой из института после черчения. Чёрные джинсы, чёрная «аляска», за плечами — студенческий рюкзачок, из которого вертикально торчит чёрный пластиковый тубус. Холод собачий — соответственно, капюшон на голове, тубус торчит вертикально из-за спины. Я выхожу на площадку, освещённую довольно редкими фонарями. Мне навстречу из «комсомольского» видеосалона с сеанса идёт народ. И вдруг в толпе — истошный детский вопль:
— Мама! Ма-ма-а-а!! НИНДЗЯ!!!

Эту историю я услышал от своего брата, который учился в МАИ.
Итак, МАИ. Туалет. Ряд кабинок. Ни в одной кабинке дверь не запирается, так как шпингалеты либо *цензура*ли, либо поотрывали. Входит в туалет молодой человек. Подходит к одной из кабинок, открывает дверь, а там… его декан. Сидит в позе орла, лицо раскраснелось, глаза вылуплены (прямо инопланетянин из анекдота), протягивает руку. Молодой человек сердечно отвечает на рукопожатие: здрасьте, мол. А декан орёт нечеловеческим голосом: «Дверь!!!» Это он руку тянул, чтобы дверь закрыть.
Так ведь и обосраться можно.

Год 1983 или 1984. Генсеки меняются, как в калейдоскопе, но в преподавании всяких марксистско-ленинских наук пока никаких изменений. Все, кто учился в институтах или университетах в те времена, прекрасно помнят, что конспекты «первоисточников» были неотъемлемой частью студенческой жизни. Никто из преподавателей уже, кажется, не верил, что студентов удастся заставить читать труды основоположников, но конспекты, вещь сугубо материальную, требовали от каждого и тщательно проверяли, нет ли подлогов, замены обложки с фамилией, сличали почерк в конспекте и в рабочей тетради, расписывались на каждой странице конспекта и т. п. Большинство из нас с этим фактом смирялось и тупо, но добросовестно перекатывало конспекты друг у друга. Смысл текста сохранялся в голове максимум до конца написания строки, на переписывание уходило несколько часов в семестр, но это был самый дешёвый и надёжный способ отбыть номер. Но были и такие, кто откладывал переписывание на последний момент — не проскочу, мол, тогда и сяду переписывать.
Есть у меня друг детства и тёзка, Лёшка, человек редкого остроумия, чертовски обаятельный и страшный лентяй (был тогда, по крайней мере, — сейчас мы живём в разных странах и редко видимся). Всю школу мы проучились (и провеселились) вместе, а в институты пошли разные — я в МАДИ, а он в МАИ. А зверствовали там, в авиационном, преподы научно-коммунистические, как я понимаю, ещё хуже, чем в нашем автодорожном. И вот однажды звонит мне мой друг и говорит: «Дай конспекты, завтра экзамен». Программа, как понимаете, по этому делу во всех институтах одинаковая, так что и конспекты — те же самые. «Да приезжай, — говорю, — и бери хоть все». Ну, он приехал, конспекты взял, обложки на тетрадях, естественно, поменял.
На следующий день на экзамене подаёт их преподу. Тот берёт стопку из пяти-шести тетрадей, кладёт перед собой на стол и начинает очень тщательно их просматривать, перелистывая по одной странице. Лёха терпеливо ждёт, с интересом разглядывая страницы конспекта вместе с преподом — оба они видят содержимое этих тетрадей первый раз в жизни. Примерно в середине третьей тетради препод вдруг резко останавливается и разглядывает страницу: очередной конспект кончается выше половины листа, а на оставшемся месте — рисунок. Вполне пристойный, но странного, мягко говоря, содержания. Нарисована довольно большая птица курицеобразного вида (рисовальщик из меня никудышный, но то, что это птица — понятно) с открытым клювом, и из этого клюва, как в комиксах, такое облачко, и в нём написано: «Я — Дебрь!» Препод слегка фигеет, смотрит искоса на Лёшку — тот невозмутим, как египетский сфинкс. Ничего пока не говоря, препод переворачивает ещё одну страницу. Здесь конспект идёт уже до половины страницы, но нарисована точно такая же птица, правда, поменьше, и у этой птицы из клюва слова: «Я — Цыпль, сын Дебря!» Терпение препода кончается, он резко поворачивется к Лёшке и раздражённо кричит: «Это что!? Что это такое, я вас спрашиваю?» И вот мой Лёха поднимает свои ясные голубые глаза от тетради, смотрит прямо в лицо преподу и очень тихо и медленно, не мигая, без тени улыбки (представляю, чего это ему стоило), своим низким сексуальным басом, но тоном, каким ребенку объясняют азбучные истины, говорит: «Это Цыпль, сын Дебря». Ещё несколько секунд они смотрели друг на друга, после чего препод улыбнулся, взял зачётку и поставил отметку.

Есть в МАИ два препода матана — Румянцев и Вестяк. Однажды отстрелялся я с матаном у Румянцева и пошёл в буфет заглотить калорию. Сижу, жую, а в этот момент они, родные, заходят. Меня не видят, продолжают разговор:
— У тебя сколько двоек?
— Двенадцать.
— А у меня четырнадцать, я выиграл!

Первоапрельская маёвская история. Однажды на первое апреля ребята-маёвцы решили приколоться. Вошли на «Соколе» в метро, а своего человека отправили в соседний вагон. Он там сел. На следующей остановке они входят в этот вагон и начинают проверять билеты. Кто-то показывает проездной, кто-то судорожно роется в кармане. А подсадной сидит у двери. Они подходят к нему, обступают и начинают требовать билет. У него нет билета. «Тогда плати штраф». — «Нет денег». — «Тогда в отделение». И выводят его на «Динамо». Народ в шоке.

Другая маёвская первоапрельская. Главный учебный корпус МАИ (ГУК) стоит на Дубосековской улице. Прямо напротив видна табличка с надписью «Дубосековская улица», светящаяся такая. Мечта всех студентов — поменять её на «Гомосековскую». Однажды 1 апреля мы сидим на семинаре (начало в восемь утра), всем грустно и плохо. Тут я смотрю в окно и вижу надпись «Гомосековская улица». Меня пробивает, я начинаю ржать. Семинарист смотрит на меня очень укоризненно. Я замолкаю. Потом шепчу эту новость на ухо соседу. Он смотрит и ржёт. И т. д. Ржёт уже вся аудитория. Препод не может понять, в чём дело, думает, что в нём. Выходит, идёт на две минуты в сортир осмотреться. Возвращается — опять ржач. Решил, что мы издеваемся. Наконец, кто-то сжалился и показал ему, в чём дело. Он сам заржал, на чём пара и кончилась.

На «войне» в МАИ была расхожая аббревиатура — её необходимо было знать для ответа на «три» — для полупостоянного запоминающего устройства унифицированной системы дистанционного управления пусковыми установками — ППЗУ УСДУ ПУ. Очень удобно, и никакого мата не надо — скажешь, бывало: «А пошёл ты в пэпэзэу-уэсдэу-пэу!..»

На военной кафедре для изучения всяких смертоубийственных железок есть много секретной литературы, за которую надо расписываться при получении и, что самое нудное, писать в листочке свою фамилию и ещё кучу всего (сколько листов принял, сколько сдал и т. п.). В общем, однажды нам это надоело, и тогда в списке появились Гай Юлий Цезарь, Лаврентий Берия и вообще вся «жизнь замечательных людей» изучала военное дело на нашей кафедре. И, естественно, случилась проверка. Всем дали соответственно. Последним выискивали В. В. Маяковского. На вопрос, кто Маяковский, встаёт парень из соседней группы.
— Ну, я Маяковский!
— Не, как настоящая фамилия?
— Булгаков!
Товарища майора успокаивали всей военной кафедрой. Собственно говоря, это он зря. Парень не виноват. Мало того, что он действительно Булгаков, так ещё и Михаил…

тъезд в студенческий лагерь в Ярополец в 1999 году. На площади перед ДК МАИ толпятся провожающие, родители некоторых несовершеннолетних студентов(ок) и т. д. Ну и, конечно, стоят автобусы. Начинается посадка. Мы с другом залезаем в один «Икарус», садимся, автобус уже вроде полон. И вдруг…
Водила достает из бардачка бутылку пива и спокойно высаживает её. Все в шоке. Водитель открывает орешки, ещё одну бутылку пива, выпивает и её… Тут уже начинает волноваться мой друг. Вернее сказать — радоваться: «Wow! Нас сегодня в „Дорожном патруле“ покажут! Круто, круто!» На девчонках на переднем сиденье уже просто нет лица (мы им советуем держаться покрепче, чтоб в лобовое стекло не вылететь). А водитель с невозмутимым видом достаёт ещё один батл. Предлагает девчонкам… Предлагает забежавшей в автобус и совершенно обезумевшей от такого зрелища начальнице отряда… Предлагает беснующимся провожающим, которые с ужасом заглядывают через лобовое стекло на батарею бутылок… и со словами: «Вах, да я пятнадцать лэт за рулём, ни разу тэрезвый нэ ездил», опрокидывает в себя пиво. Выдерживает паузу. В это время уже весь автобус лихорадит, меня пробило на измену, я начинаю мыкаться в поисках вещей… И вдруг…
В автобус заходит ещё один персонаж. Закрывает дверь и в полном молчании садится за руль…
Вздох облегчения заглушил набирающий обороты двигатель.

Согласно древней маёвской легенде, Серго и Ленин, несущие бессменную вахту у третьего корпуса, сойдут со своих постаментов и пожмут друг другу руки, если между ними пройдёт девственница.

Вопрос: «Инертна ли сила трения?». Парень «подвисает» и после недолгих поисков в пустых загашниках сознания выдаёт: «Инертна!». Препод довольно говорит: «Если сила трения инертна, то я беру вашу зачётку, кидаю её в коридор, и она возвращается обратно».
А поскольку уже прошло часа три, и все озверели слегка, то препод и в самом деле берёт зачётку и с силой пускает её по металлической поверхности стола в направлении к открытой двери в аудиторию. Зачётка вылетает в коридор, где её подбирает какая-то добрая душа и швыряет обратно на стол к преподу.
Немая сцена. Отразилась в зачётке.

На лекции по специальности (четвёртый факультет МАИ) некий преп однажды ввёл новое понятие — «система управления космическим аппаратом», сокращенно — СУКА.

Дело было году в 1975. 4 факультет МАИ, группа РКМ-1-31, самый первый коллоквиум по дифференциальным уравнениям. Система простая — вся группа получает задания и готовится. Преподаватель сидит скучает.
Скучает минут сорок, потом ему это надоедает, и он вопрошает:
— Кто готов?
Народ делает вид, что усиленно готовится. Следует второй вопрос:
— Кто хочет тройку?
Народ ещё не отвык от школы и в вопрос сразу не въезжает. Через некоторое время находится бойкий доброволец, который быстро получает свой трояк без ответа. Тут же возникает очередь.
Последний выходящий с трояком слышит следующий вопрос:
— Кому нужна четвёрка?..
…А оставшихся «пятёрочников» имеют по полной!!!

В 1987 году в МАИ появились две первые персоналки. Всё было организовано серьёзно, с лекциями, зачётами и получением допусков для работы за сим чудом техники.
И вот один такой «допустившийся» ботаник заходит в комнату с персоналками и говорит преподу — типа, мне бы поработать. На что препод, уткнувшийся носом в монитор своей персоналки, отвечает:
— Бери, вставляй системную дискету и работай, — машина-то ещё без винчестера была!
Парень берёт дискету и задаёт следующий вопрос:
— А её из конверта вынимать?
Препод (носом в мониторе, с лёгким недоумением):
— Конечно, вынимай.
Парень чуть ли не зубами выдирает гибкий магнитный диск из защитного пластикового кожуха и задаёт следующий вопрос:
— А теперь что с ним делать?
Препод оборачивается и…
Кстати, достать дискеты в то время даже в Москве было непросто…

В бытность свою студентами МАИ на физкультуру мы ездили на славный стадион «Наука». Так получилось, что большинство моих однокурсников оказалось футболистами и постоянно гоняли мяч (мне пришлось срочно осваивать профессию голкипера). Препод же по физ-ре, дабы не напрягаться, видя, что мы заняты делом, оставил нас в покое года на полтора.
Через полтора года препода поменяли на какого-то двинутого спортсмена, который футбол в принципе поощрял, но постоянно донимал нас попытками по-настоящему тренировать и просьбами не материться на поле.
Теперь — собственно история. В числе прочих в нашей команде играл мой друг детства Семён — спортсмен, каких поискать. Лучший форвард и прочая, и прочая, и прочая. Как-то раз игра вышла довольно жесткая, и Сёму малость заломали. Он отходит к краю поля, присаживается на старую покрышку, приспускает спортивки и начинает заматывать травмированное колено эластичным бинтом. Игра стоит. Вдруг мы замечаем, что с другого конца поля сломя голову несется наш препод, машет руками и дико орет. Ну, думаем, орет и орет… Приближается… И мы слышим его крик: «Не-е-е сра-а-ать! НЕ-Е-Е СРА-А-АТЬ!!!» Оглядываемся на Семёна… и падаем со смеху! А вы бы что подумали, глядя на человека, сидящего на краю поля со спущенными штанами и лентой «бумаги» в руках?


и под конец анекдот от студентов:
Поймали американские разведчики трёх выпускников — МАТИ, ХАИ и МАИ. Начали выпытывать у них государственные тайны. Студент из МАТИ раскололся через неделю. Студент из ХАИ продержался месяц. Студент из МАИ не колется. Американцы не знают что делать: не кормят, не поят, держат в скотских условиях — а он ничего не рассказывает. Решили поместить его в одиночную камеру и понаблюдать за ним. Через день видят: маёвец бьётся головой об стену и бормочет:
— Говорили ж тебе — учись, учись!..